Заметки о Торжке

Любимый город №42

© Митрофанов А. газета «Первое Сентября»

Все о городе Торжке


Как проехать в Торжок? Очень просто. Сесть на поезд и доехать до Твери. Пользуясь случаем, прогуляться по этому городу. Затем сесть в автобус и уехать в Торжок.
Вообще-то говоря, в Торжке имеется железная дорога.
Но, к примеру, поезд из Москвы идет туда всего один раз в сутки, а из большинства российских городов такие поезда вообще не ходят.
В любом случае добраться до Твери гораздо легче.
Теперь второй вопрос. А для чего ехать в Торжок? Там что, какие-то особенные магазины? Или рестораны?
Или горнолыжные трамплины? Или море?
Ну конечно, ничего подобного там нет.
Третий вопрос. Зачем же в этом случае такие сложности? Зачем так долго добираться до Твери, потом гулять тверскими улицами, после этого трястись в автобусе и в результате оказаться в городе, в котором нет ни одного приличного кафе, не говоря уже о магазинах, ресторанах и так далее?
Да, собственно, как раз затем и ехать. За отсутствием привычных городских инфраструктур. Затем, что в этом городе никто не занимается ни шоппингом, ни рафтингом, ни лифтингом и ни пабскроллом.
Чем же здесь заниматься? Да ничем. Просто погружаться в атмосферу города тихого, неспешного и во всех отношениях провинциального. Атмосфера же такая сохранилась именно благодаря приличной удаленности от очагов цивилизации и уникальнейшим архитектурным памятникам прошлого.
Здесь совершенно по-другому дышится и думается. И ничто тут не нарушит вашего покоя.
Разве что иной раз попадется съемочная группа. Здесь снималось множество известных фильмов (например, “Ночной дозор”). Ведь ушлые киношники давно уже прознали о волшебной атмосфере древнего Торжка.

“Торжок, уланы, мушка, вист”

Во всех мыслимых и немыслимых энциклопедиях и справочниках существует лишь одно значение слова «Торжок» – это такой город. Но существует другое значение, тоже довольно расхожее, но оставшееся за пределами сферы внимания словарей. Торжок – это такое слово. Просто слово, и все.

Поэт В.Филимонов пишет в поэме “Дурацкий колпак”:

Торжок, уланы, мушка, вист,
Валдай, Новгород…
Мчится тройка…
Заставы, мост, Сенная, Мойка…
Знакомый Демут…

И так далее.
Каким же образом залез сюда, в это перечисление, Торжок? Что у него общего с уланами, с игрою в вист, с трактиром Демута, с Сенной? Да по большому счету ничего. Не был Торжок ни уланьей столицей, ни городом, в котором слишком процветала игра в вист, то же и с тройкой, с Демутом и пр. Торжок здесь никакой не город, а всего лишь символ русской старины, русской провинции, русской замшелости, посконности и самобытности. Скажешь “Торжок” – уже занятно.
Туда же и Дон Аминадо:

Мы будем ненавидеть Кременчуг
За то, что в нем не собиралось вече.
Нам станет чужд и неприятен юг
За южные неправильные речи.
Зато какой-нибудь Валдай или Торжок
Внушит немалые восторги драматургам.
И умилит нас каждый пирожок
В Клину, между Москвой и Петербургом.

Особый респект автору за “какой-нибудь”. Он, душка, даже не скрывает, что Торжок для него никой не город, а просто слово подходящее, так же, как пирожок, которым опять-таки Клин никогда не славился. Отметился (если не оттоптался) и известный всем детский поэт и производитель государственных гимнов:

Батальон наш стоял в Бухаресте.
Бухарест – неплохой городок!
Но признаться вам, братцы, по чести,
Мне милее родимый Торжок.

Сергей Владимирович по происхождению москвич, не новотор. И несмотря на то что речь идет о неком собирательном лирическом герое (это в свое время известная “Сторонка родная”. Солдатская песня), некое лукавство все же ощущается.
Даже Александр Галич, чуткий и к слову, и к образу, позволил себе вот такой вот пассаж:

За ним бежали сто собак
И кот по крышам лез…
Но только в городе табак
В тот день как раз исчез.

И он пошел в Петродворец,
Потом пешком в Торжок…

Ну почему опять в Торжок, ну почему же? Ответ, в общем, ясен. Слово больно вкусное.
И возникает, кстати говоря, вопрос: а доводилось ли всем перечисленным поэтам бывать в Торжке?
Весьма и весьма сомневаюсь. Разве что господину Филимонову – он жил еще до Николаевской железной дороги и в разъездах между Петербургом и Москвой просто не мог проехать мимо.
Злился небось, что лошадей ему на станции так долго не меняют. Побыстрее укатить хотел.

Благородное дело купца Остолопова

Торжок – город здоровый, свежий. Превосходный воздух, минимум автомобилей, тишина, покой. Даже не верится, что жители этого города могут болеть. Это однако же так.

Первая новоторжская больница появилась два столетия назад. Инспектор Тверской губернской врачебной управы с прискорбием рапортовал: “В городе Торжке городовая больница содержит шесть кроватей. В оной находится пять больных арестантов, из коих один получает по 8 копеек в сутки кормовых денег, прочие питаются подаянием. Таким образом, больничного пищевого продовольствия вовсе нет, нет также и одежды больничной и никаких других принадлежностей”.
Дело пошло на лад лишь в 1842 году, когда предприниматель Ефрем Остолопов презентовал родному городу собственный деревянный дом “для помещения в оном городовой больницы”. После чего под руководством доктора П.Цирга дом перенесли в новое место: повыше, да и поспокойнее – подальше от суеты. И уже в 1851 году в обзоре медицинской части Торжка значилось: “Больница в Торжке расположена на сухом месте, но далеко от центра Торжка. Здание деревянное на каменном фундаменте с мезонином (подарено купцом Остолоповым) на 20 штатных коек. Содержится в примерной чистоте и опрятности. Гардероб находится в избытке, так как поступило еще белье из холерного барака. Продовольствие больных весьма исправно. Заведующий штаб-лекарь Ф.О.Марциевич. Попечение и лечение в весьма удовлетворительном состоянии”.
Кстати, со здешними недугами случались очень даже странные метаморфозы. Публицист И.Колышко писал: “Особенного рода болезней, обусловливаемых местностью города, нет. Двадцать лет назад, по собранным статистическим данным, оказалось, что обращающие на себя болезни – каменная болезнь и рак, появление коих нередко… Но вот произошло что-то странное. Или судьба смиловалась над новоторами, или статисты 60-х годов поусердствовали, или, наоборот, нынешние поленились. Рак и каменная болезнь совершенно исчезли. Так по крайней мере можно судить из медицинского отчета новоторжскому земскому собранию за 1883 год. О случаях заболевания этими болезнями не упомянуто там ни слова. Главные же, по цифровым данным, отрасли болезней – катары желудка, дыхательных путей и горла”.
Не подарок, конечно, но все-таки лучше, чем рак.

Торговцы из Торжка

Торжок – торговый город. Это видно даже из его названия. В действительности существует не так много русских городов, названия которых четко говорят об основном занятии их жителей. Нерчинский завод. Рудная пристань. Минеральные воды. Вот, пожалуй, и все.

“Шелками по бархату”

Сама история Торжка – в первую очередь торговая история. В первое время город назывался Новым Торгом – его основали новгородцы специально для торговли со своими восточными соседями. Естественно, что проживали здесь по большей части торговцы и купцы. Ну и немножечко ремесленники. Новый Торг со временем сделался Торжком, однако жители по сей день носят имя новоторов. Все попытки навязать им новые названия – торжковцы или же торжокцы – не прижились. О новоторах ходила слава драчунов (когда в 1787 году сюда прибыла Екатерина Великая, новоторы не придумали ничего лучше, кроме как поссориться с ее прислугой и в азарте разгромить царскую кухню и царский гардероб), а также воров (еще столетие назад в ходу была такая поговорка: “Новоторы – воры, и осташи (то есть жители Осташкова) – хороши”). Но в первую очередь они, конечно, славились как люди, в совершенстве овладевшие торговыми премудростями.
Публицист И.И.Колышко примечал: “Новоторы – народ смирный; мало воруют, еще меньше грабят и почти не убивают. Так только, есть повадка спьяну лезть куда не следует. Когда в чужой карман, когда в физиономию, а когда и еще куда-нибудь! Но здесь это дело привычное, и смотрят на него даже до известной степени добродушно”.
И далее о главном: “По торговой своей деятельности Торжок занимает одно из самых видных мест в губернии и крае. Уже одно название города указывает на пристрастие жителей к торговле”.
А здешний уроженец М.В.Линд давал характеристику своим очаровательнейшим землякам: “Невзирая на то, что город носит название Торжок, его уезд, равно как и все относящиеся к городу прилагательные, называются новоторжскими, а обитатели города и уезда носят название новоторов. Новотор – это человек в суконном картузе с большим козырьком, в долгополом, застегнутом на все пуговицы сюртуке, в цветной косоворотке и высоких сапогах, говорящий в отличие от соседей на таком акцентированном “о”, что оно иногда смахивает на “у”… Основная масса населения – мещане, проживающие в своих маленьких двухэтажных трех-четырехоконных, преимущественно деревянных домах. Чем живет эта масса, весьма трудно определить. Имеются среди них, конечно, ремесленники – кузнецы, сапожники, столяры, портные, довольно много легковых и ломовых извозчиков, кое-кто занимается мелкими спекулятивными операциями с лесом, кожей, льном, мукой и прочим сырьем, но чем живет, и неплохо живет, в своих домиках добрая половина их обитателей – трудно поддающаяся разрешению загадка. Женщины почти поголовно плетут кружева или вышивают золотом и шелками по бархату и сафьяну. Летом на тихих улицах слышится в раскрытые окна нежная трель деревянных коклюшек, напоминающая музыку какого-то очень деликатного ксилофона.
Следующая группа – купечество, начиная с мелких торговцев и лавочников и кончая купцами-магнатами. Дальше идет духовенство, так как два монастыря, два собора и великое множество церквей требуют немалого штата для своего обслуживания. Затем две небольшие группы: чиновники, земские и городские служащие и местная интеллигенция – врачи и учителя. Дворянство, живущее в Торжке, очень малочисленно и в большинстве своем держится в стороне от интересов города и мало соприкасается с прочим населением. Это всего несколько семейств, большей частью связанных между собой узами родства или свойства и только зимой появляющихся в городе. И наконец, в качестве блесток, разбросанных на более тусклом фоне, гвардейцы военные”.
Вот так. Основа города Торжка – купцы, торговцы и мещанство, также промышляющее спекуляциями.

“Козел и сафьян”

На чем же специализировалась здешняя торговля? Литератор И.Глушков писал: “Купечество новоторжское, будучи весьма богато, производит великие торги к санкт-петербургскому порту хлебом, юфтью, салом и другими товарами; также имеет в городе множество кожевенных, солодовенных и уксусных заводов; да и вообще все жители весьма деятельны: мужчины и женщины занимаются шитьем кожевенных товаров, а некоторые из первых хорошие каменщики, штукатуры или черепичные мастера.
Новоторжская знатность есть хорошие козлиные кожи, тюфяки, чемоданы, портфели, маленькие бумажники и всякий кожевенный товар”. Кстати, “козлиные кожи” – отдельная тема. В одном из царских указов о новоторах записано: “Козлиный торг им за обычай”. В уже упомянутый визит Екатерины ей были подарены “кожаные кисы (то есть меховые сапоги. – А.М.) и туфли, шитые золотом”. А в Тверской губернии в ходу была частушка:

Привези мне из Торжка
Два сафьянных сапожка.

Сам драматург Александр Островский писал: “На 16 заводах выделывается: белая и черная юфть, полувал, опоек, красная юфть, козел и сафьян, всего приблизительно на 70 тысяч руб. серебром. Торжок исстари славится производством козлов и сафьянов и в этом отношении уступает только Казани и Москве. Особенно в Торжке известна красная юфть купца Климушина, при гостинице которого (бывшей купчихи Пожарской, но переведенной теперь по причине малого проезда в другой дом) есть небольшой магазинчик, где продаются торжковские сапоги и туфли. Работа вещей прочна и красива, но цена, по незначительности требования, невысока: я заплатил за две пары туфель, одни из разноцветного сафьяна, другие из бархата, шитые золотом, 3 руб. серебром”.
Правда, тот же классик сокрушался: “Прежде золотошвейное мастерство процветало в Торжке; в 1848 году вышивкою туфель и сапог занималось до 500 мастериц. Теперь эта промышленность совершенно упала, и только в нынешнем году (эти заметки были сделаны в 1856 году. – А.М.), по случаю коронации, несколько рук успели найти себе работу за хорошую цену – до 15 руб. серебром в месяц. Новоторжские крестьянки, большею частию девки, славятся по всей губернии искусною выделкою подпятного кирпича (то есть уминаемого пятками тех самых девок. – А.М.); и золотошвейки, за неимением своей работы, принуждены были заняться тем же ремеслом. От великого до смешного только один шаг! Летом для работы кирпича они расходятся по всей губернии, разнося с собой разврат и его следствия”.
Подобные же наблюдения, увы, касались рыбной ловли: «Рыболовство в Торжке и его уезде самое незначительное, потому что рыбы в Тверце вообще мало, а хорошей почти нет. В Торжке я видел только два садка, наполненные щуками и другой дешевой рыбой. Сверх того весной, когда воды много, мешает ловле постоянный ход судов, а в межень, когда запираются шлюзы, река очень мелеет, и в это время вылавливается и вытравливается вся рыба дочиста. Хотя отрава или окормка рыбы запрещена законом и виновных, кроме денежного штрафа, велено подвергать церковному покаянию, – но, к сожалению, это баловство водится по всей России, и в Торжке также не без греха. Распространение этого противозаконного способа ловли, по моему мнению, происходит от того, что поймать и уличить виновного почти нет возможности. Долго ли с лодки или с берегу накидать в воду небольших шариков? А когда рыба завертится на поверхности и все, и правые, и виноватые, кинутся ловить ее, чем ни попало, тогда вину сваливают обыкновенно на проходящих, что “вот, дескать, шли какие-то да чего-то набросали”. Я думаю, что было бы очень полезно преследовать как можно строже продажу кукольвана (ядовитое растение, благодаря которому рыба начинала плавать на поверхности реки и всячески теряла адекватность. – А.М.), которым торгуют почти открыто».
И тем не менее сфера интересов новоторов была, по сути, безграничной. Поэт М.Дмитриев писал: “По Тверце через Торжок проходит из низовых городов множество судов (до 4000 барок) и обозов с разными жизненными припасами. Тверца вспомоществует здесь Волге весьма усердно, и жители новоторжские, производя торги с С.-Петербургом, Украиною, Москвою, Нижним Новгородом, Рыбинском и с окружными уездами своими, весьма богаты и зажиточны. Хлеб, юфть и разные кожи, сало, пенька, пакля, холст, воск, конская грива и другие товары, миллионов на 10, отправляются отсюда или водою и сухим путем в разные места России или сбываются на здешних годовых ярмарках: с 6 января и 15 сентября, которые продолжаются по три дня. Крестьянские изделия, кожи, хлеб, разная посуда и рогатый скот составляют на ярмарках ценность примерно до 60000 р., и почти все продается здесь. Некоторые из заводов и ремесел находятся в лучшем состоянии. Многие из городских и уездных жителей промышляют хождением в лоцманах и барочных работниках, в земледелии и рыбной ловле и рукоделиях кожевенных товаров; вообще все жители весьма деятельны и чисто торговой статьи”. Увы, но ближе к концу позапрошлого столетия торговое значение Торжка несколько поубавилось. Уже упомянутый Колышко сокрушался: “Отличительная промышленность Торжка заключается в шитье золотом, серебром, мишурою и шелком по сафьяну, бархату и замше и в выделке сафьяновых сапогов и башмаков, а также матрацев и кожаных чемоданов. В настоящее время промышленность этого рода год от году падает, чему главной причиной было проведение Николаевской железной дороги. Другого сбыта, к несчастью, они, кажется, и не имеют. Работают над этим только женщины, зимою, получая от хозяина материю (коленкор, сафьян, замшу, бархат), золото, серебро, мишуру и шелка. Им дается рисунок, и они на дому у себя же вышивают. Плата самая ничтожная – от 20 – 30 коп. поденно”.
Впрочем, по словам того же наблюдателя, не все тут было столь печально: “Главный предмет торговли и ныне составляет хлеб разного рода, преимущественно же пшеница, рожь, овес. Этою торговлею занимаются здесь самые видные фирмы, все капиталисты, и на ней наживают состояния. Хлеб большею частью покупается на низовьях Волги: в Самаре, Лыскове и Рыбинске. Закупленный на низовых пристанях, он отправляется до Рыбинска через особых подрядчиков, имеющих иногда и собственные суда, покупаемые хозяевами, и тут же их собственными средствами отправляют до Торжка и оттуда до Петербурга.
Почти весь ржаной хлеб, закупаемый на низовьях, размалывается на месте, незначительная же часть – в Торжке на мельницах, находящихся на Осуге. Пшеница же вся доставляется в Торжок и здесь размалывается на крупчатных мельницах, тоже на Осуге, и на одной паровой, в самом Торжке. Мельница в Торжке принадлежала купцу Цвылеву”.

“La baba”

Главной площадью в торговом городе конечно же была площадь Торговая. А гостиный двор, или торговые ряды, считался самым важным зданием Торжка. Еще в восемнадцатом веке тверской губернатор Я.Сиверс принимал активное участие в определении его облика. Он писал: “Гостиному двору дал форму амфитеатра с весами в середине оного, оставя большую площадь во все стороны, которая для хлебного торга надобна”.
Площадь всегда была своеобразным культурным центром города Торжка. Предприниматель М.Линд вспоминал о конце позапрошлого века: «Перейдя на другую сторону, вы сразу попадаете на базарную площадь с круглым деревянным бассейном, окованным железными обручами, в который две мощные артезианские струи день и ночь шумно льют из деревянной колоды свою прозрачную студеную воду. Вокруг бассейна и даже на его толстых бортах прогуливаются небольшими группами сизые, пестрые и белые голуби, сытые, воркующие, свято чтимые обитателями города, в котором голубиная охота не просто забава мальчишек-подростков и даже не страсть, а нечто среднее между серьезным делом и священнодействием. “Водить” голубей – занятие настолько почтенное, что ему отдаются самые солидные отцы семейства и даже седовласые старцы. Недаром двенадцать летящих голубей на фоне синего неба – герб города Торжка.
Вдоль левой стороны площади одним непрерывным порядком тянутся торговые помещения с разнообразным, преимущественно крестьянским товаром. Бондарные изделия, гончарная посуда, шорный, скобяной и щепной товар, бочки, ведра, корыта, ушаты всех размеров, санки, лопаты, дуги, хомуты, седелки, шлеи, сыромять во всех видах, веревки, стопы колес, глиняные горшки, опарники и горлани, обливные и необливные, шинное железо, гвозди, пилы и топоры, чугунное литье, пакля, войлок, ящики с оконным стеклом и, чередуясь, а то и вперемешку с этим вожделенным мужицким добром отвернутые мешки с мукой и всевозможными крупами, бочки со снетками, груды мороженого судака, ящики с пряниками – белыми, розовыми и коричневыми, облитая сахаром коврижка – “московская мостовая”, орехи всех видов, стручки сладкого “индийского” боба, конфеты-леденцы в разноцветных бумажках – все это со своими запахами, красками, хозяйственными и вкусовыми соблазнами выдвинулось далеко на площадь, оставя лишь узкие проходы к дверям магазинов. А в этих коридорчиках, потирая друг о дружку красные кисти рук или засунув их в рукава, переминаются с ноги на ногу упитанные багрово-синие владельцы этих товаров в белых фартуках поверх овчинных полушубков, в валенках и тяжелых кожаных калошах – разнолицые и разнофамильные, но по существу мало отличающиеся друг от друга – представители среднего торгующего Торжка.
Справа – белый каменный дом – банк, далее общество взаимного кредита, за ним самый большой в городе винно-гастрономический магазин Мокшевых, потом какие-то, тоже каменные, два-три купеческих дома, а в глубине площади, замыкая ее в центре, древние торговые ряды, опоясанные галереей со скрипучим полом и характерными дугообразными интервалами пролетов. Здесь, в тихих, просторных, полутемных магазинах, царит богатый Торжок. Тут на глубоких полках покоятся тяжелые кипы сукон, шерстяных и шелковых тканей отечественного и иностранного производства, тут пахучая мануфактура, посудно-хозяйственные товары, обувь, иконы и церковная утварь – словом, все, что требуется городу. Здесь сам Александр Васильевич Новоселов, вскинув на остренький носик золотое пенсне, собственноручно отрежет вам новенькими блестящими ножницами, вынутыми из жилетного кармана, кусок прекрасного английского шевиота и попутно расскажет вам, что сын его Коля уже на третьем курсе технологического института и обязательно приедет домой на Рождественские каникулы».
А самая обыкновенная прогулка превращалась в долгий, бесконечный шоппинг: «На “той стороне”, в торговых рядах, мы обыкновенно заглядывали в большой полутемный магазин Курковых, торговавший исключительно детскими игрушками. Не понимаю, как такой небольшой город, как Торжок, мог поглощать столько игрушек, ибо деревня в этом деле, очевидно, не участвовала. Но вот наконец и последняя торговая точка на нашем пути – “la baba” – расторопная и оборотистая новоторка, живущая в чистеньком деревянном домике у самого подножия вала и торгующая из большого сундука всякими ситцами, которые почему-то считаются разнообразнее и дешевле, чем в магазинах. Скатившись несколько раз с горы, мы возвращаемся обратно – по старому маршруту, но уже не заходя в магазины, и только на Ильинской площади стучимся в окошко бараночной, откуда нам подают через форточку две связки горячих пахучих баранок, нанизанных на не менее пахучую мочалку».
Конечно же на Торговой площади вели свои дела торговцы-новоторы. На западной окраине, на Конной улице, устраивали специализированную конную ярмарку. Инженер Д.А.Шконов о ней вспоминал: “С Пятницкой улицы я несколько раз ходил с дядей, державшим для своих нужд лошадь, на конскую ярмарку (или, как произносили в Торжке, ярманку). Ярмарка устраивалась два раза в году: в январе и, кажется, в сентябре. Конская ярмарка – это своеобразный мир свободной и нерегламентированной купли-продажи лошадей и других домашних животных: коров, овец, коз. Я любитель лошадей и за смешными, а порой и непонятными сценами торговли наблюдал увлеченно, с вниманием, слушал уверения продававших и возражения покупателей. Божба, мат, клятвы наполняли воздух, всю Конную площадь. Было дико и занятно! Героями дня, как говорим мы теперь, были цыгане и барышники. Кого называли вторым именем? Это продавцы и перекупщики лошадей. Интересен был последний акт сделки – передача лошади из полы, когда продавец и покупатель брали правой рукой полу пальто, шубы, пиджака и пожимали друг другу руки, называя цену, на которой договорились”. Впрочем, размах здешней торговли был международным. Доктор А.Синицын, одно время тут практиковавший, вспоминал: “Овес отправлялся большею частью в Англию, так что в этом случае новоторжские купцы являлись только посредниками между производителями и потребителем – Англией. Пшеница же перемалывалась на крупчатых мельницах, находившихся при реке Осуге, принадлежащей почти всецело Новоторжскому уезду, и уже в виде муки продавалась частью за границей, частью в Петербурге и в городах, лежавших к западу от Московского шоссе и не имевших ни капиталов, ни тех благоприятных для торговли условий, которыми обладал Торжок. Торговля велась таким образом: осенью купцы отправляли своих приказчиков на все пристани и там скупали хлеб, частью большими партиями у помещиков, частью у крестьян с возов, привозимых на базары.
Последний способ покупки считался приказчиками более выгодным для них, так как тут представлялось обширное поле для разного рода обмериваний, обвешиваний и обсчитываний при расчетах. Последнее особенно практиковалось с добродушными инородцами южных губерний Поволжья. Говорят, что иногда рассчитывались даже фальшивыми бумажками, которые доставлялись в Торжок откуда-то из Финляндии, хотя это не всегда было безопасно. Случалось, что обманутые мужички, узнав о том, что их надули, догоняли обманщиков и колотили их изрядно, иногда даже до смерти. Приказчики сильно наживались при этих покупках, и случалось нередко, что ловкий приказчик, ездивший лет десять подряд на пристани, сам делался купцом, на что, впрочем, хозяева не претендовали, лишь бы он давал барыши и им, хозяевам. Купленный зимой хлеб грузился на барки и доставлялся водой в Торжок в течение лета. Здесь он перемалывался и следующей весной отправлялся в Петербург, так что весь оборот продолжался почти два года. Хлебная торговля, конечно, существовала и в других центрах, но Торжок задавал тон обилием своих фирм и их солидарностью”.

“Новоторы – воры”

Так кто же они были, эти самые предприниматели из города Торжка? Александр Островский им давал свое определение: «Новоторжские крестьяне и мелкие городские торговцы ездят по деревням Тверской губернии с женскими нарядами и называются новоторами. Это название присвоено всем торгашам мелкими товарами, хотя бы они были и из других уездов. Новоторы не пользуются в губернии хорошей репутацией; о честности их ходит поговорка: “новоторы – воры”».
Впрочем, сам драматург признавался в том, что местное купечество – явление исключительное. Он писал в дневнике: “Сегодня познакомился у Развадовского с учителем здешним, И.И.; он хотел меня познакомить с каким-то интересным купцом. Ходили к нему, но не застали”.
Однако спустя пару дней Островский повторил попытку и на этот раз удачно: “Вечером ездили с учителем к купцу Ефрему Матвеевичу. Законник и собиратель разных древних рукописей о Торжке. Там были городничий и два тверских чиновника”.
Купец-законник, он же краевед и собиратель, впечатлил Островского: «В Торжке я познакомился с тамошним старожилом, почтенным купцом Ефремом Матвеевичем Елизаровым, собирателем древних рукописей о Торжке. У него я видел между прочим: “Описание г. Торжку, учиненное по указу царя Михаила Федоровича в 1625 году”».
В те времена подобное было в диковинку не только в провинции, но и в столицах.
Впрочем, здешнему купечеству была присуща и особая провинциальная степенность. Этнограф П.И.Небольсин рассказывал: «Я хотел сделать утром визит одному очень почтенному и почетному купцу. В уездных, а иногда и в губернских городах довольно назвать имя и отчество какого-нибудь лица, чтобы призванный извозчик подвез вас прямо к дому того, кого вы ищите. Так и здесь, меня подвезли к высоким хоромам и высадили у титанических ворот, окрашенных черной краской. Я потянул за звонок – нет ответа! я потянул другой раз – тот же успех; я еще, еще – наконец через десять минут вышла ко мне здоровенная бабища, в сарафане, переднике, в блестящей белизны рукавах рубахи, в черной косынке, плотно повязанной на голове, так что ни одного волоска не было видно. После бесчисленных вопросов “да вам зачем?”, “да вам на што?” она ввела меня в нижний этаж, оставила в передней, в которой я насчитал четыре огромных самовара, а сама пошла докладывать хозяину, что, дескать, “чужой пришел”…
Я в это время успел осмотреть залу: она была обставлена старинною дедовскою мебелью, богатые зеркала висели в раззолоченных рамах, обвернутых кисеей; чьи-то портреты, также изукрашенные, тоже были укутаны кисеей; огромные часы в ящике старинного фасона отбивали погребальные четверти; в переднем углу стояла кивота с множеством образов в золотых окладах».
А доктор Синицын описывал еще более обстоятельный ритуал: «Домашняя жизнь купечества была крайне замкнута. Каждый дом более или менее зажиточного купца представлял род крепости, проникнуть в которую было довольно затруднительно. Двор окружен был хозяйственными постройками и каменной стеной. Тяжелые деревянные ворота были постоянно на замке, и возле них всегда стоял мальчик лет двенадцати, представлявший из себя первую ступень служебной иерархии.
Чтобы попасть в дом, надо было сначала переговорить с мальчиком, объяснить ему, кто вы и какое имеете дело к хозяину, после чего мальчик уходил, заперши калитку на засов. Затем являлся приказчик постарше и по снятии с вас того же допроса также исчезал на некоторое время. Через несколько минут после этого вас наконец пускали во двор, и приказчик вводил вас в первую комнату дома. Тут находился третий приказчик, который шел доложить о вас хозяину. Наконец являлся хозяин и, пригласив вас сесть, начинал с вами разговор. В это время приносился чай, и вы волей-неволей должны были его пить, чтобы обеспечить успех своего дела. Тут только начинался деловой разговор. Если дело было слажено, то хозяин приглашал вас в другую комнату, где на столе была приготовлена водка и закуска. Хозяин поздравлял вас с благополучным окончанием дела и предлагал выпить водки, а если вы не пьете водки, то скверного елисеевского хереса или не менее скверного сотерна. Без этих китайских церемоний не обходилась ни одна торговая сделка. Даже доктора должны были проходить через всю эту шеренгу приказчиков, чтобы попасть к больному. При этом экипаж доктора вводился во двор, чтобы проходящие не видели, что в доме доктор, ибо болеть и лечиться было “зазорно”».

* * *

Увы, сейчас все это уже в прошлом. И притом далеком прошлом, о котором мало кто и помнит. Козла не выделывают, на коклюшках не тренькают и не спекулируют хлебом. На карте города – солиднейшие предприятия. Вагонзавод, Машзавод и “Пожтехника”.
Казалось бы, можно лишь радоваться тому, что маленький торговый городок сделался современным и, можно сказать, промышленным. Жаль только, что утрачен уникальный дух Торжка. Притом, похоже, навсегда.

Усадебный треугольник

Торжок невелик, однако же и у него имеется своего рода пригород. Правда, он весьма своеобразен. Это треугольник, составленный из трех очаровательных усадеб – Митина, Василева и Прутни (последняя известна как место захоронения старушки Анны Керн).

А.Д.Апраксин писал (роман “Лишние люди”): “Поместье Митино лежало на берегу одного из притоков Волги. Верстах в полутора, а пожалуй, и в двух от ближайшей деревни выстроился на возвышенном месте огромный и роскошный каменный барский дом со всевозможными службами и примыкающими к нему удобствами. Еще далеко, версты за четыре до поворота в лес с шоссейной дороги, проглядывал из кущи вековых лип и вставал белый с красным дом, два этажа которого гордо подымались над рекой. Свернув с большой дороги, приходилось ехать широкою аллеею по густому сосновому бору, вплоть до поместья. Тут открывалась сначала поляна, по которой с правой стороны находились гумно и риги с гигантскими скирдами хлеба, впереди выстроившиеся в ряд, словно великаны-гвардейцы, караулившие въезд к барской усадьбе”.
Что ж, узнаваемая и не один раз воспетая красота среднерусской усадебной жизни с множеством слуг, приживалок и всяческих родственников: “У бабушки (это уже Василево. – А.М.) был родной брат, Дмитрий Сергеевич Львов, старый холостяк и большой чудак. Он жил в своем Василеве, в семи верстах от города, приезжал часто к бабушке один в маленьком шарабане. На нем был неизменный теплый красный жилет, он нюхал табак и вытирал нос ярко-красным клетчатым платком. В давние или не столь давние времена он жил в Париже, вывез оттуда раритеты… вроде больших раковин, кораллов, самородков, аметистов, яйцо страуса (которое почему-то называл “кукурузное яйцо”) и во всю стену шкаф с рядами толстых книг “Revue des deux mondes” за несколько десятков лет. Его любимым занятием было вырезание из белой бумаги тончайших ажурных рисунков, наклеивание их на черный фон, что в рамке под стеклом давало очень приятные декоративные украшения на стене”.
Но наступила революция. Старых владельцев выгнали, а в Митине открыли санаторий. Вместо вальяжной неспешности ввели режим дня. Он был точен и строг:
“Подъем по звонку в 7 часов 30 минут (моются, купаются, обтираются).

8 часов – чай с хлебом, маслом, яйцами и сыром.
8 часов 30 минут – прогулка.
С 9 часов – прием у врачей.
С 10 часов – лечебные процедуры.
В 13 часов – обед из 4-х блюд.
В 13 часов 45 минут – звонок к мертвому часу.
С 14 до 15 часов – мертвый час.
В 15 часов 30 минут – чай с сухарями.
С 16 часов – прогулка.
В 19 часов – ужин из 3-х блюд, с молоком или какао.
В 22 часа – молоко или простокваша.
В 23 часа 30 минут – звонок ко сну”.

Хорошо ли все это? Смотря для кого. Для старых хозяев – конечно же нет. Для обитателей новенького санатория (которые раньше не то что б какао – обычного хлеба-то ели не вдоволь) – конечно же рай неземной.
А для русской культуры вообще? Вероятно, не очень.

Ямщичка

Самая известная из достопримечательностей города Торжка – конечно же гостиница Пожарского. До недавних пор там размещался клуб завода под названием “Пожтехника”.

В 2002 году гостиница погибла. От пожара.
Вот такой курьез.
Историк и искусствовед А.Греч писал: “Когда-то славился Торжок своей ресторацией, а ресторация – пожарскими котлетами. Проездом воспел их Пушкин, проездом написал К.Брюллов акварелью портрет хозяйки знаменитого путевого трактира”.
Что же за ресторация такая? Что с котлетами? Что за хозяйка?
Попытаемся понять.
Знаменитая (и вправду знаменитая) гостиница Пожарского возникла в конце восемнадцатого века, когда ямщик Дмитрий Пожарский выстроил здесь постоялый двор. Затем тот двор дорос до звания гостиницы (естественно, с трактиром), а в 1811 году это пока еще ничем не примечательное заведение унаследовал сын Дмитрия Пожарского, Евдоким Дмитриевич. И в скором времени все хлопоты и по гостинице, и по трактиру взяла на себя Дарья Евдокимовна, внучка Дмитрия и дочка Евдокима.
П.Сумароков восторгался: “Кому из проезжающих не известна гостиница Пожарских? Она славится котлетами, и мы были довольны обедом. В нижнем ярусе находится другая приманка – лавка с сафьяновыми изделиями, сапожками, башмаками, ридикюлями, футлярами и др. Женщины, девки вышивают золотом, серебром, и мимолетные посетители раскупают товар для подарков”.
Заметки Сумарокова были написаны в тридцатые, однако лавочка вошла в историю еще в 1826 году – Пушкин купил здесь пояса для Веры Федоровны Вяземской и отослал их ей с витиеватым сообщением: “Спешу, княгиня, послать вам поясы. Вы видите, что мне представляется прекрасный случай написать вам мадригал по поводу пояса Венеры, но мадригал и чувство стали одинаково смешны”.
А спустя неделю Александр Сергеевич отправил письмо другу Соболевскому, которое, собственно говоря, и послужило для гостиницы началом ее славы: “Мой милый Соболевский, я снова в моей избе. Восемь дней был в дороге, сломал два колеса и приехал на перекладных. Дорогою бранил тебя немилосердно, но в доказательство дружбы (сего священного чувства) посылаю тебе мой iti-neraire (путевой дневник. – А.М.) от Москвы до Новгорода. Это будет для тебя инструкция. Во-первых, запасись вином, ибо порядочного нигде не найдешь. Потом

У Гальяни иль Кольони
Закажи себе в Твери
С пармезаном макарони
Да яичницу свари.

На досуге отобедай
У Пожарского в Торжке,
Жареных котлет отведай
(имянно котлет)
И отправься налегке.

Как до Яжельбиц дотащит
Колымагу мужичок,
То-то друг мой растаращит
Сладострастный свой глазок!

Поднесут тебе форели!
Тотчас их варить вели.
Как увидишь: посинели,
Влей в уху стакан Шабли.

Чтоб уха была по сердцу,
Можно будет в кипяток
Положить немного перцу,
Луку маленький кусок.

У податливых крестьянок
(Чем и славится Валдай)
К чаю накупи баранок
И скорее поезжай”.

Руководство по приготовлению ухи, совет купить баранок и сомнительные комплименты в адрес ресторатора Гальяни были оставлены русской интеллигенцией без должного внимания. А вот рекомендация насчет котлет пришлась довольно-таки кстати.
В 1834 году Евдоким умирает, а спустя еще четыре года оставляет свет его супруга Аграфена. В ее завещании сказано: “Все то, что только после смерти моей окажется в содержимой мною гостинице и службах при оной в принадлежащем дочери моей Дарье Евдокимовне доме, равно в лавке, состоящей в оном же доме в нижнем этаже, весь сафьянный товар”.
Дарья Пожарская становится единственной и полноправной владелицей гостиницы. Название, однако, не меняется. Это “Гостиница Пожарского”, а не “Пожарской”. Бренд настолько раскручен, что нет смысла даже в такой малости менять его.
Между тем дело покойного Пожарского все набирает обороты. Писательница А.Ишимова записывает в 1844 году: “В богатом Торжке и гостиницы богаты и особенно одна, которую содержит вдова Пожарского (здесь явная ошибка – дочь, а не вдова. – А.М.). Мы удивлены были, вошедши в ее комнаты. Вообрази… высокие и огромные залы с окнами и зеркалами того же размера, с самою роскошною мебелью.
Все диваны и кресла эластически мягки, как в одной из самых лучших гостиниц Петербурга, столы покрыты цельными досками из цветного стекла, занавески у окон кисейные с позолоченными украшениями. Но хозяйка не выдержала до конца характера изящной роскоши, какую хотела придать своим комнатам: все это великолепие окружено стенами не только не обитыми никакими обоями, но даже довольно негладко вытесанными…
Но главная слава этой гостиницы заключалась не в убранстве ее; нет, ты, верно, не угадаешь, в чем, любезная сестрица. В котлетах, которые известны здесь под именем Пожарских. Быть в Торжке и не съесть Пожарской котлетки кажется делом невозможным для многих путешественников… Ты знаешь, что я небольшая охотница до редкостей в кушаньях, но мне любопытно было попробовать эти котлетки, потому что происхождение их было интересно: один раз в проезд через Торжок Императора Александра дочь содержателя гостиницы Пожарского видела, как повар приготовлял эти котлетки для Государя, и тотчас же научилась приготовлять такие же. С того времени они приобрели известность по всей Московской дороге, и как их умели приготовлять только в гостинице Пожарского, то и назвали Пожарскими. Мы все нашли, что они достойно пользуются славою, вкус их прекрасный. Они делаются из самых вкусных куриц”.
Впрочем, по поводу происхождения этих котлет есть и другая версия. И.А.Иванов, председатель Тверской архивной комиссии, утверждал: “Был Высочайший проезд. Дарья Евдокимовна упросила князя Волконского дозволить ей подать Государю и Государыне завтрак. Завтрак был принят и одобрен. Через несколько дней потом Пожарская была вызвана по эстафете в Петербург, где ей приказано было приготовить для царского стола по ее способу куриные котлеты, ставшие с тех пор известными под именем Пожарских. Щедро награжденная, Пожарская возвратилась в Торжок, но затем часто ездила в Петербург и всегда останавливалась у князя Волконского. Во время крещения одного из его сыновей (Григория) Пожарская подносила ребенка к Императрице, бывшей его восприемницей. Государыня пожелала иметь портрет своего крестника на руках у ловкой няни Пожарской; картина написана художником Неффом. Дарья Евдокимовна получила с нее копию”.
Есть и третья версия. Якобы Николай Первый как-то раз проездом из Санкт-Петербурга остановился у Пожарского. Меню было заранее оговорено, в нем значились котлеты из телятины. Однако же телятины – о, ужас! – в нужный момент не нашлось. Евдоким Пожарский (он тогда еще был жив) на страх и риск распорядился, чтобы приготовили котлеты из курятины. Эти котлеты неожиданно понравились царю, и он распорядился, чтобы им присвоили название “пожарские”.
А английский писатель Лич Ричи не понял вообще ничего: “В Торжке я имел удовольствие есть телячьи котлеты, вкуснейшие в Европе. Всем известны торжокские телячьи котлеты и француженка, которая их готовит, и все знают, какую выгоду она извлекает из славы, распространившейся о ней по всему миру.
Эта слава была столь громкой и широкой, что даже сама императрица сгорала от любопытства их попробовать, и мадам имела честь быть привезенной в Петербург, чтобы сготовить котлеты для Ее Величества”.
Кстати, к хозяйке гостиницы относились по-разному и отзывались о ней не всегда лицеприятно. Некто Н. Р-в в “Очерке Торжка” писал о Дарье Евдокимовне: “Простая, но хитрая ямщичка под видом простоты умела втираться в милость к проезжавшим вельможам и пользоваться их благосклонностью. Это придавало ей значительный вес в Торжке, тем более что она охотно бралась устраивать разные дела и делишки в Петербурге, где бывала довольно часто и, благодаря обширному знакомству, нередко успевала в своих ходатайствах”.
Доктор А.Синицын утверждал, что “это была женщина большого ума, чрезвычайно властолюбивая и хорошо знавшая людей, а потому умевшая пользоваться ими для достижения своих целей. Она сумела приобрести расположение императора Николая Павловича, хорошо поняв его характер. В своих переездах из Петербурга в Москву он всегда останавливался в ее гостинице. Пожарская встречала его у подъезда с хлебом-солью, под его ноги от кареты до крыльца она расстилала в виде ковра дорогую соболью шубку. Это внимание чрезвычайно трогало императора, и, приняв хлеб-соль, он любил беседовать с ней о разных разностях”.
Пожарская умела вставить комплимент в самом, казалось бы, неподходящем месте. Пушкин писал своей жене Наталье Николаевне: “Толстая M-le Pozharsky, та самая, которая варит славный квас и жарит славные котлеты, провожая меня до ворот своего трактира, отвечала мне на мои нежности: стыдно вам замечать чужие красоты, у вас у самого такая красавица, что я, встретя ее, ахнула. А надобно тебе знать, что M-le Pozharsky ни дать ни взять M-le George (известная французская актриса того времени. – А.М.), только немного постаре”.
Словом, гостеприимства и радушия этой “ямщичке” было, что называется, не занимать.
В 1854 году Дарья Пожарская скончалась. Знаменитая гостиница продолжила свое существование, однако же, увы, она была уже не та. Историк И.Колышко, побывавший здесь в 1884 году, рассказывал: “Пишу эти строки в просторной высокой комнате одного из номеров знаменитой гостиницы Федухина–Пожарского. Массивные стены, высокие потолки, громадные двери, широкие окна и в простенках, в дубовых рамах, зеркала – все это громко говорит еще о былом величии и о богатстве, о былом значении этой гостиницы”.
Но при всем при том: “Ветхая мебель, более чем гомеопатически разбросанная в этих обширных стенах, помятые обои (следовательно, обои все же появились. – А.М.), тусклые стекла в окнах и зеркалах – печать неряшества везде, кругом, все это еще громче кричит о запустении, об убогости нынешних дней”.
Но самое ужасное – котлеты: “Я был предупрежден еще в Твери насчет этой гостиницы и ее происхождения и поэтому, приехав, сейчас заказал себе порцию пожарских котлет. Через час они торжественно появились. Но увы! Каких размеров! Какого свойства!.. Как ни бились, как ни трудились офицеры стоявшего здесь гвардейского кадра над обучением повара, тот, видно, не внял ни их мольбам, ни угрозам, ни грозной тени самой ямщички Пожарской…
Воображаю, с каким ужасом взирает она с портрета, как ее воздушные котлеточки превращаются в гигантские котлетища и как неуклюже и неаппетитно сии последние плавают в весьма сомнительного свойства жире”.
Естественно, конфузы могли произойти еще при жизни Дарьи Евдокимовны. Сергей Аксаков вспоминал о том, как они вместе с Гоголем в 1839 году заехали в гостиницу Пожарского: «Гоголь шутил так забавно над будущим нашим утренним обедом, что мы с громким смехом взошли на лестницу известной гостиницы, а Гоголь сейчас заказал нам дюжину котлет с тем, чтоб других блюд не спрашивать. Через полчаса были готовы котлеты, и одна их наружность и запах возбудили сильный аппетит в проголодавшихся путешественниках. Котлеты были точно необыкновенно вкусны, но вдруг (кажется, первая Вера) мы все перестали жевать, а начали вытаскивать из своих ртов довольно длинные белокурые волосы.
Картина была очень забавная, а шутки Гоголя придали столько комического этому приключению, что несколько минут мы только хохотали, как безумные. Успокоившись, принялись мы рассматривать свои котлеты, и что же оказалось? В каждой из них мы нашли по нескольку десятков таких же длинных белокурых волос! Как они туда попали, я и теперь не понимаю. Предположения Гоголя были одно другого смешнее. Между прочим он говорил с своим неподражаемым малороссийским юмором, что, верно, повар был пьян и не выспался, что его разбудили и что он с досады рвал на себе волосы, когда готовил котлеты; а может быть, он и не пьян и очень добрый человек, а был болен недавно лихорадкой, отчего у него лезли волосы, которые и падали на кушанье, когда он приготовлял его, потряхивая своими белокурыми кудрями.
Мы послали для объяснения за половым, а Гоголь предупредил нас, какой ответ мы получим от полового: “Волосы-с? Какие жы тут волосы-с? Откуда прийти волосам-с? Это так-с, ничего-с! Куриные перушки или пух, и проч., и проч.”. В самую эту минуту вошел половой и на предложенный нами вопрос отвечал точно то же, что говорил Гоголь, многое даже теми же самыми словами. Хохот до того овладел нами, что половой и наш человек посмотрели на нас, выпуча глаза от удивления, и я боялся, чтобы Вере не сделалось дурно. Наконец припадок смеха прошел. Вера попросила себе разогреть бульону; а мы трое, вытаскав предварительно все волосы, принялись мужественно за котлеты».
Но конечно же подобные истории при Дарье Евдокимовне были только лишь досадным исключением.
Дальше – еще хуже. Новые владельцы открывают при гостинице так называемый “летний театр” с садом. Афиша гордо сообщает: “В театре совершенно новые декорации и обстановка. Театр и сад освещаются электрическим светом… Во время антракта будет играть оркестр музыки пожарного общества”.
Ставили же здесь всякие пошленькие водевильчики. И хотя гостиница “была электрифицирована путем устройства собственной динамо-машины, помещенной в специально для этого построенном деревянном здании”, от былого радушия никакого следа не осталось.

* * *

Приехав в Торжок и остановившись в гостинице “Тверца” (принадлежащей все тому же заводу “Пожтехника”), я первым делом пошел в ресторан и потребовал порцию пожарских котлет (благо в меню они были). Спустя двадцать минут мне принесли два сухеньких, безвкусных (видимо, неоднократно замороженных и размороженных) средних размеров катышка, покрытых толстым слоем непробиваемой, зубодробильной панировки. Приехал я довольно поздно, и рабочий день заканчивался. Громко надрывался телевизор. Официантка с поваром вышли его смотреть. Они с нетерпением поглядывали на меня: когда же наконец я съем свои “пожарские котлеты” и можно будет расходиться по домам.
Высказывать претензии не было никакого смысла.

“По берегам реки Тверцы”

Прогулка по Торжку – занятие нелегкое, но увлекательное. Этот город холмистый, неровный, зимою заснеженный, а в ненастье сырой. Путешественнику то и дело приходится либо обходить какие-нибудь лужи, либо пробираться сквозь высокие сугробы.
Но за свои лишения путешественник вознагражден с лихвой. Дело в том, что здесь, как ни в каком другом российском городе, присутствует, почти что ощущается физически такое странное понятие, как время. Тут его можно потрогать, как спокойную домашнюю Буренку. И даже легонько подергать за хвост.

Борисоглебский монастырь

Самая распространенная прогулка по Торжку – конечно же осмотр Борисоглебского монастыря. Именно сюда привозят туристические группы, высаживают разомлевших экскурсантов из автобусов, дают им чуть размять ноги и ведут на осмотр достопримечательностей и в залы музея.
Публицист И.Колышко писал: “Борисоглебский монастырь поражает всякого посетителя Торжка еще издали своей грандиозностью. Вблизи он нисколько не теряет. Он занимает площадь гораздо больше 200 саженей в окружности и расположен у самой Тверцы, на насыпи, господствующей над всем городом. Две каменные боковые стены его с галереей и прорезанными в ней амбразурами идут очень красивыми уступами по склону горы. Стена же, обращенная к реке, стоит гораздо ниже противоположной, так что верхний гребень ее приходится почти вровень с насыпью, и тут, на этом гребне, разбита железная беседка, откуда можно любоваться во все стороны. Это место еще выше бульвара, и так как оно на другом берегу, то отсюда представляется возможность одним взором окинуть всю старую часть города с ее деревянными домиками и кривыми переулочками”.
Иными словами, не просто мужская обитель, а своего рода столица Торжка.
Вход в монастырь – сквозь скромненькую небольшую арочку. Слева – бывший странноприимный дом (а еще ранее – духовное правление с духовным же училищем при нем). Справа – братские кельи. Прямо же пресимпатичнейший ларек, в котором продаются книги по истории Торжка. И выбор здесь гораздо больше, чем в обыкновенном книжном магазине.
А за ларьком – собственно Борисоглебский собор.
В Писцовой книге города Торжка 1625 года Борисоглебский монастырь описывается в таких словах: “Церковь каменна во имя Бориса и Глеба, а в приделе у той церкви храм праведных Богоотец Акима и Анны; другой придел во имя преподобного чюдотворца Ефрема, да теплая церковь во имя введения Пресвятые Богородицы с трапезою и келарскою шатровой”.
А литератор И.Глушков восхищался этим храмом вот в таких словах: “Рассмотрим… огромный храм, одному только или двум по превосходной архитектуре в России уступающий, построенный на иждивение Великой Екатерины и граждан собственными новоторжскими художниками, по плану архитектора Буци (увы, автор ошибся. Автором проекта был Н.Львов. – А.М.). Он, четвероугольною фигурою возвышаясь, при четырех входах, странам света противоположенных, имеет дорические колонны, весьма прилично поддерживающие украшенный карниз и фронтоны; обширный круглый свод с греческими окнами облегается на главных стенах и превышает еще четыре меньших купола. Открытые входы с трех сторон вводят во святилище сие, отворяют врата, и небесный свет преизобильно повсюду блистает. Не златая пышность тяготит там стены и столбы; но едва священная простота важное украшение составляет. Это, понимаю я, светлый купол, резною работою искусно украшенный и прекрасную живопись, прилично расположенную. На возвышенности устроенный алтарь отнюдь не великолепен, но неизъяснимо величествен. Синий с золотыми жилками мрамор – его основание; весьма приличная резьба – украшение, а у места поставленные образа – все его величество”.
Не остался равнодушен и исследователь русской старины А.Греч: “Главный собор постройки Львова отражает петербургскую архитектуру Кваренги. Здание массивно и монументально. К четырехугольнику основного тела с двух сторон пристроены мощные шестиколонные тосканские портики, с двух других – ризалиты с лоджиями и колоннами. Здесь, в антах, – ниши, где стоят статуи. Четыре фронтона, покоящиеся на фризе из триглифов, служат удачным переходом к главкам”.
Словом, не собор, а полноценное пособие по искусствоведению.
Та же Писцовая книга перечисляла и прочие достопримечательности: “Да на монастыре стоит колокольня круглая о шти углах… да на монастыре стоит хлебня нова с комнотою трех сажен, а под нею погреб каменой, да запасный погреб каменой, а в монастыре служит архимандрит Иона, да келарь старец Иосиф, да казначей старец Леванид, да братии десеть человек старцов”.
Упомянутая авторами колокольня сохранилась по сей день. Она венчает храм во имя Нерукотворного образа Всемилостивого Спаса и является самым высоким в городе сооружением.
По соседству с ней находится Свечная башня – памятник архитектуры конца девятнадцатого века. А в центре, рядышком с Борисоглебским храмом, высится колокольня Введенского храма, выстроенного в семнадцатом столетии.
Вот, собственно, и все.

Правый берег

Борисоглебский монастырь находится на правом берегу реки Тверцы. И разумеется, прогулка по его окрестностям ничуть не меньше интересна, чем посещение самого монастыря.
Собственно, сама река Тверца уже своего рода достопримечательность. Ведь она не только позволяла новоторам успешно торговать, но и накладывала свой неизгладимый отпечаток на всю городскую жизнь. Река невелика, но берега ее круты. Отсюда – многие проблемы, и нешуточные. Предприниматель М.Линд вспоминал: “Через реку перекинут основательный металлический мост с высокими фермами, воздвигнутый лет пятнадцать назад вместо прежнего деревянного. К нему с этой стороны спускаются три мощеные дороги: две скошенные и отлогие… и третья, посередке между ними, совершенно прямая, почти отвесная Монастырская гора, наверное, выдуманная каким-нибудь шутником, потому что при одной мысли съехать с нее в экипаже и то делается страшно, и даже пешеход, рискнувший по ней спуститься, упирается всеми силами, чтобы стремглав не помчаться вниз. Весной или в сильный дождь Монастырская гора, названная так потому, что высоко над ней тянется белая стена женского Воскресенского монастыря, превращается в сплошной бурливый поток, омывающий до лоска, до яркого глянца ее тронутую колесами булыжную мостовую”.
Впрочем, то же обстоятельство иной раз было на руку жителям города: “Между валом и другим уже естественным холмом, на котором за каменными стенами с бойницами красиво раскинулись частью старинные, частью более новые церкви и службы мужского монастыря, спускалась к Тверце длиннейшая мощеная дорога, излюбленное место наших катаний на салазках или ледянках, которые мы обычно захватывали с собой. Эти катанья со взлетами на ухабах при спуске на реку были настолько соблазнительны, что и взрослые иногда принимали в них участие, и у нас даже вошло в обычай угощать ими изредка приезжавших к нам в Торжок гостей из других городов”.
Но главным развлечением конечно же было купание. При этом вроде бы бесхитростном занятии разыгрывались иной раз сюжеты очень даже драматические. Поэт С.Н.Толстой писал: “Очистилась река. Зазеленели склоны многочисленных холмов и холмиков города. Пошел второй год нашей жизни в Торжке. С наступлением лета я стал широко пользоваться возможностью частого купания, которую открывало существование реки под самыми окнами… Но тут-то меня, оказывается, и подстерегала неожиданная неприятность: за моими не слишком быстрыми успехами в области плавания постоянно наблюдал чей-то отнюдь не доброжелательный взор. Он принадлежал большому белоснежному гусю, который издавна чувствовал себя подлинным хозяином всего нашего участка берега”.
На земле автор этих строк имел некое превосходство перед этой птицей – мог, к примеру, в нее чем-нибудь швырнуть. В воде же расстановка сил была совсем другой. Гусь долго терпел чужака, но наконец затеял с ним сражение на воде:
“Последней жалкой попыткой, предпринятой мною, было повернуться к нему ногами и бить ими по воде. В ответ на это он приподнялся над поверхностью реки, издал громкий атакующий клич, эдакое гусиное “ура!”, и, едва касаясь крыльями воды, полетел на меня, не скрывая более своих злобных намерений.
Несколькими мгновениями позже он оказался у меня на голове. Клюв его (к моему счастью, тупой и лопаткообразный) стал долбить мой затылок яростно, но вовсе не больно. При этом, стараясь увеличить свой естественный вес и заставить меня скрыться под водой, он еще и подпрыгивал, хлопая крыльями у меня на голове. Сопротивление было явно бесполезно, и я стал понемногу опускаться, скрываясь под водой, но не забывая завести руку назад и вверх, чтобы сбросить с головы разъяренную птицу”.
В конце концов гусь отвязался от пловца и с важным видом поплыл к берегу. Однако же с тех пор смотрел на него совершенно по-другому. Победителем смотрел.
Впрочем, на Тверце случались сцены и поколоритнее, чем битва мальчика и гуся. Уже упомянутый М.Линд писал: “Как-то раз мимо наших окон потянулся к казармам народ. Обгоняя взрослых, бежали ребятишки. Мы тоже пошли.
– Дуров будет пускать воздушный шар!
На просторном берегу Тверцы, за казармами, где пахло свежим ржаным хлебом и конским навозом, окружая кирпичный очаг, свежесложенный на середине свободного пространства, собралось уже порядочно народа. Над очагом колыхался на веревках большущий белый воздушный шар. Очаг уже не топился, и шар был туго раздут. Возле очага среди незнакомых приезжих и нескольких наших военных распоряжался плотный брюнет, ниже среднего роста, без усов и без бороды, в цилиндре и светло-серой крылатке.
– Дуров! Дуров! Анатолий Дуров!
Чего-то ждали. Показался знакомый нам вахмистр, а рядом с ним – рослый солдат с чем-то визжащим и брыкающимся в мешке за плечами.
– Оказывается, полетит поросенок. Вахмистр дает своего поросенка. Если он пропадет, за него заплатят. Бедный поросенок”.
Однако зря жалели поросенка: “Внезапно толпа ахнула: белый светящийся комочек оторвался от шара и с раскрытым зонтиком стал спускаться вниз.
– В реку упадет! Беспременно в реку!
Ребятишки гурьбой помчались к реке. От берега оттолкнулось несколько лодок, и не успел поросенок обмочить кончики своих ножек, как уже был подхвачен десятком рук и под ликующие крики ребят торжественно притащен к Дурову.
– У поросенка оказалось замечательное сердце! Дуров в восторге от поросенка, он берет его с собой и будет дрессировать. Дуров заплатил вахмистру двадцать рублей! Посчастливилось вахмистру! Повезло и поросенку”.
Впрочем, вернемся на берег.
Первая достопримечательность – храм Вознесения (Старицкая улица, дом № 53). Писцовая книга о нем сообщала: “На посаде храм во имя Вознесения Господа нашего Иисуса Христа древен клетцки… строение мирское”.
Главное достоинство этого храма – материал. Он деревянный.
Неподалеку, на Грузинской улице, дом № 29, высится Воскресенский храм: “Храм Воскресение Христова, да в приделе Иван Златоуст… строение мирское”. Рядышком с Борисоглебской обителью стоит храм Михаила Архангела. От него же вдоль берега ручья Здоровца (названного так то ли в честь его размеров, то ли в честь приемлемого качества воды), мимо Георгиевской церкви (“два престола на одном окладе, на колокольне два колокола невелики, дал их в дом к страстотерпцу святому Егорию и препод. чудотворцу Сергию посацкой Иван Пятухин по своих родителех”) можно выйти к соборному Спасо-Преображенскому храму: “В городе храм Всемилостивого Спаса камен… да в том же соборном храме придел вверху на полатех вход во Иерусалим… да в том же храме придел Пречистая Богородице Одигитрия муромская… да подле товож соборного храму храм Афонасия и Кирила древен”.
С этим собором связана довольно характерная история, описанная неким И.Щегловым: «Оптинский инок, о. Э.Вий, который в юности своей был одно время письмоводителем у о. Матвея по раскольничьим делам, поведал мне немало любопытного об этой оригинальной личности… Несокрушимость его веры являла иногда примеры поистине невероятные. Как-то летом отправился он по делам в г. Торжок и дорогой жестоко заболел, чуть ли не холериной. В это время в Торжке происходил ремонт соборного храма, и неожиданно была открыта под алтарем могила преподобной Иулиании. Богомольные люди поспешно бросились к заветному месту и повычерпали, как целительное средство, всю воду, наполнявшую могилу. Когда, невзирая на свою болезнь, на место прибыл о. Матвей, на дне могилы оставались лишь комья липкой и вонючей грязи. Недолго думая, о. Матвей опустился на самое дно, собрал благоговейно эти остатки, съел их… и совершенно выздоровел. Когда по доносу о том, будто он смущал народ своими проповедями, его вызвали к тверскому архиерею и тот стал кричать на него, грозя упрятать его в острог, о. Матвей отрицательно закачал головой: “Не верю, ваше преосвященство!” “Как ты смеешь так отвечать?” – загремел владыка. “Да, не верю, ваше преосвященство, потому что это слишком большое счастие… пострадать за Христа. Я недостоин такой высокой чести!” Эти слова так озадачили владыку, что он с тех пор оставил о. Матвея в покое».
Впрочем, не только лишь церквами и монастырями славен наш Торжок. Неподалеку от собора, например, находится усадебка, принадлежавшая историку и археологу князю Алексею Долгорукому (Новгородская набережная, дом № 3–4). Этот археолог был непрост. Исследователь И.К.Линдеман вспоминал, как князь работал над новоторжской крепостью: “Систематические раскопки производились три раза. Едва ли не в первый раз произведена была такая раскопка в 1860–70 гг. проживавшим в Торжке известным гипнотизером князем А.В.Долгоруким. По рассказу дочери его Е.А.Богдановой-Масленниковой, князь, считавший себя сродни княгини Ульянии Вяземской, предпринял раскопку на том месте берега Тверцы, где по преданию остановилось плывшее по течению тело княгини в 1406 г., т. е. неподалеку от собора, – и предпринял, очевидно, с целью найти тайник. Тайника князь не нашел, но выкопал два подсвечника и кадило. Куда девались эти предметы, неизвестно”.
А на площади 9 января (бывшей Торговой ) расположился магистрат, в котором действовало здешнее градоначальство – люди, подчас весьма оригинальные. Один из современников, к примеру, вспоминал о неком В. Г. Л: “У Л. страсть к медалям была развита в высшей степени, что, впрочем, имело и свои хорошие стороны. Так, для получения лишней медали он выстроил на свой счет каменные конюшни и казармы для двух эскадронов уланского полка. В большие праздники он надевал мундир и все имеющиеся у него медали и являлся в таком виде в собор, а затем делал визиты именитым гражданам города и наиболее влиятельным помещикам, живущим в городе”.
На соседней площади Ананьина (дом № 7) находится дом Агафоклеи Полторацкой. Дама она была весьма своеобразная. Зять Агафоклеи Александровны Д.Б.Мертваго так описывал этот визит: “В дорожном платье, с небритою бородою, вхожу в комнату, где по крайней мере 10 женщин сидели округ кровати, на коей лежала больною объявившаяся моя теща. Принимает меня с распростертыми руками, расспрашивает, где я жил, что я видел, рассказывает, будто много о добрых делах моих слышала, пеняет правительству, для чего мало меня награждают, справедливые мои ответы принимает хитростью и скромностью, журит, для чего не пользуюсь случаями, коли не красть, то приневоливать государя награждать более, одним словом, осыпает знаками дружества”.
А еще дальше на северо-запад – Больничная улица. Ведь новоторы и болели-то особенно.

Левый берег

Главная улица левого берега названа в честь Дзержинского. В прошлом же она была Ямской, и это имя соответствовало духу улицы гораздо больше. Ведь именно здесь проходила дорога Москва – Петербург.
Предприниматель М.Линд сообщал: «По правому (явная ошибка. – А.М.) берегу пролегает пресловутое шоссе из Петербурга в Москву, носящее в пределах города название Ямской улицы. Эта сторона города преимущественно жилая и “присутственная”. Здесь на боковых немощеных улицах разбросаны немногочисленные дворянские и чиновничьи дома с тополями, грачиными гнездами и балконами с неизбежными колонками. Здесь же, на Ямской улице, обосновалось несколько магазинов, угождающих вкусам и требованиям обитателей этих домов».
Самое важное из учреждений этой улицы, конечно, почтовая станция. Именно от ее деятельности зависело, поедет путник дальше, не задерживаясь, или же останется на несколько часов, а то и дней. Если же задержится, то как проведет свой досуг – в комфорте, сытости и неге или же в условиях спартанских. Впрочем, для путников при кошельке на противоположной стороне Ямской стояла знаменитая гостиница Пожарского (ныне, увы, сгоревшая), которая отчасти сделала слова “Торжок” понятием нарицательным.
Несколько дальше – Ильинская церковь (господин Линд возмущался “громыханием колоколов церкви Ильи Пророка, которая огромным белым пирогом давит на площадь и на отлогий скошенный спуск к Тверце, носящий по церкви название Ильинской горы, в то время как вся площадь называется в честь своего шумного патрона Ильинской”.
Вдоль же Ильинской горы шел бульвар. Он был местом притягательным и любопытным. И.Глушков писал в 1801 году в “Ручном дорожнике”: “Девушки новоторжские любят гулять и никогда не скрываются. В праздничный день крепостной вал (бульвар располагался на бывшем валу. – А.М.) покрыт ими, а следовательно, и молодыми мужчинами”.
Самобытность нравов наблюдалась на бульваре и в середине позапрошлого столетия. А.Н.Островский об этом писал: «Недолго нужно жить в Торжке, чтобы заметить в обычаях и костюме его жителей некоторую разницу против обитателей других городов. Девушки пользуются совершенной свободой; вечером на городском бульваре и по улицам гуляют одни или в сопровождении молодых людей, сидят с ними на лавочках у ворот, и не редкость встретить пару, которая сидит обнявшись и ведет сладкие разговоры, не глядя ни на кого. Почти у каждой девушки есть свой кавалер, который называется предметом. Этот предмет впоследствии времени делается большею частью мужем девушки. В Торжке еще до сей поры существует обычай умыканья невест. Считается особым молодечеством увезти невесту потихоньку, хотя это делается почти всегда с согласия родителей. Молодые на другой день являются с повинной к разгневанным будто бы родителям, и тут уж начинается пир горой. Такой способ добывать себе жен не только не считается предосудительным, но, напротив, пользуется почетом. “Значит, уж очень любит, коли увез потихоньку”, – говорят в Торжке. Не иметь предмета считается неприличным для девушки; такая девушка легко может засидеться в девках».
Тот же Островский замечал в дневнике: “11 мая. Ходили по городу, который расположен на горах. Вид с бульвара на ту сторону Тверцы выше всякой похвалы. Был городничий. Потом был винный пристав Развадовский (рыболов). Рекомендовался так: “честь имею представиться, человек с большими усами и малыми способностями. Замечателен костюм здешних женщин и гулянье девушек по вечерам на бульваре”.
А П.Небольсин сообщал: «Я полюбопытствовал прогуляться по бульвару и уселся в углу широкой садовой скамейки. Толпы гуляющих, преимущественно мещан и ямщиков, разодетых по-праздничному, перемешивались с группами людей высшего призвания, с людьми чиновными, уланами и супругами купцов. Шумная болтовня раздавалась из конца в конец; никто не считал себя связанным. Но высшее приличие царствовало всюду: все друг другу говорят “вы”, о себе выражаются “мы”, поминутно “прыскивают” и почти каждую фразу с маленьким возражением начинают словами: “Ах, помилуйте-с”!»
Однако же во второй половине девятнадцатого века эти очаровательные признаки начали потихоньку отступать. И в 1887 году критик И.И.Колышко сокрушался: «Новоторки славились когда-то своим красивым типом. Стройная, высокая, с кругленьким, очень привлекательным личиком и приятным, слегка задорным взглядом карих глаз – вот общий тип прежней новоторки.
Вместе с костюмом (и, добавим, с общим обликом. – А.М.) изменились и существовавшие в Торжке обычаи.
Тех вольностей между молодыми людьми, которые прежде бросались в глаза, уж не существовало. Хотя порой в сумерки, особенно зимою, девицы и собирались на беседу у ворот, и к ним подходили молодые парни, но держались все чинно, и разве только при проводах домой молодец перекинется несколькими словами со своим “предметом” с глазу на глаз».
Изменился и бульвар: «Сегодня выйдя часу в седьмом на бульвар, я был поражен массой народа. Аллеи были битком набиты, скамьи унизаны сидевшими. Головы, повязанные платками, и черные фуражки, густо перемешанные между собой, двигались одной сплошной массой. На мужчинах новые платья, чистые рубахи, вышитые шелками. Женщины в бурнусах внакидку, из-под которых пестреют ярких цветов платья. Там и сям попадается сарафан, безрукавки, кокетливо повязанный шелковый платочек; изредка мелькнет круглое личико с румянцем во всю щеку, тонкими русыми бровями и карими глазами. Взгляд этих глаз быстрый и мягкий, задорно загорающийся. “Вот она, настоящая новоторка…” – думал я, встречая такие глаза. Но, к несчастью, встречались они редко.
Всякая церемонность в обращении отсутствовала. О себе говорили: “я”, а не “мы”, “мне”, а не “нам”. “Помилуйте-с” хотя упоминали часто, но не исключительно. О “компаньонах”, “предметах” и “полюбовничках” и речи не было. Все эти термины заменил один общий: “кавалер” – во всех падежах и числах.
– Ах, какой вы кавалер… – жеманно говорит закутанная в длинный капот мещанка.
– Сегодня и кавалеров-то нету-ти… – говорит другая своей подруге, тоном слегка недовольным и презрительным».
При советской же власти бульвар вообще раскололся. Некто Н.Невский писал: «Я не помню точно – осенью 1919 или весной 1920 года – вечерами бегал на бульвар поглядеть, как гуляют “большие”. Хорошо помню, что одновременно гуляли на бульваре два круга – “интеллигентные”, гулявшие против путевого дворца, и “простые”, гулявшие в конце бульвара, к Ильинской церкви. Водоразделом меж ними была невидимая стена против переулка, идущего на параллельную бульвару улицу. Все гулянье состояло в том, что молодежь, каждая на своей территории, кружила по двум параллельным аллеям. Против переулка между аллеями был сделан широкий соединяющий проход, и вот на этом проходе каждая из компаний переходила из одной аллеи в другую, но не соединяясь друг с другом. Лишь одни ребятишки моего возраста (12–15 лет) переходили запросто от “интеллигентов” к “простым” и обратно. Ни беседки, ни музыки уже не было».
Последняя же достопримечательность на этой улице – Музей поэта Пушкина (дом № 69–73), некогда усадьба Львовых и Олениных. Но при желании можно продолжить путешествие – ведь менее чем в десяти километрах отсюда находятся три знаменитые усадьбы – Митино, Василево и Прутня.


Комментарии запрещены.