К 250-летию Н.А.Львова

© Шукурова А.Н., 2001, «К 250-летию «новоторжца» Н.А.Львова»

Ф.П.Львов
Жизнеописание Н.А.Львова

Николай Александрович Львов происходил из древнего дворянского рода. Он не был человек богатый: труд, нужда и чужая сторона — лучшие наставники в жизни — украсили и разум его и сердце.
В самой нежной молодости свойство его изображалось чертами резкими и решительными. Необычайная бойкость, предприимчивость и устойчивость в преодолении всякого рода затруднений, заставляли и отца и мать часто думать, что, как говорится, не сносить ему головы своей.
Надобна ли ему какая игрушка? Он изломает стол, стул, что встретится — и игрушку своими руками сделает. Станет ли кто выговаривать ему за шалость? Тот же стул полетит ему в лице. Надобно ли, чтоб на домашней кровле вершилось колесо по ветру? Молодой художник утверждает его своими руками, и бегает по крыше, как по полу.
Таков он был, доколе умственные способности его не могли равняться с деятельностью телесною: но когда в отроческих летах лишился он отца своего, горестное сие событие, новая забота об оставшихся в сиротстве матери и сестрах, как будто возбудили дух его.
Разум пылкий, изобретательный, любопытный, к впечатлениям отверзтый и скорообъемлющий, истребил в нем охоту к занятиям праздности. Беспечность и забавы сельския, единого движения требующие, не могли более усыплять его.
Будучи записан Лейб-гвардии в Измайловский полк, он пустился в Петербург, и явился в столицу. Он получил дома воспитание весьма скудное: лепетал несколько слов по-французски, а по-русски писать почти не умел, но, к счастию, не имея богатства, он не был избалован разными прихотями. Явясь в полк, помещен он был в бомбардирскую роту, и ходил наравне с другими учениками в полковую школу.
Тут уже острота разума его отыскала ему товарищей на него похожих. Согласныя склонности, одинакие упражнения составили из них кружок, в котором труды ученические, наперерыв друг перед другом выказываемые, составляли наслаждение молодых лет их. Тут являлись переводы; тут вытверживались стихи разных авторов; тут совершались первые опыты в стихотворстве, в рисовании, в музыке и проч., и тут же открывалось в нем врожденное чувство ко всему изящному.
В скором времени беспрестанные труды сделались пищею ученику нашему; явился в нем гений, труды его облегчающий и его руководствующий. Не было искусства, к которому бы он был равнодушен, не было таланта, к которому бы он не положил тропинки: все его занимало, все возбуждало его ум и разгорячало сердце; и что удивительно, я не знаю предмета, разумом украшенного или вдохновеньем сердца созданного, в каком бы то роде ни было, который бы в нем не впечатлелся. Он любил и стихотворство, и живопись, и музыку, и архитектуру, и механику, словом: он был любимое дитя всех художеств, всякого искусства. Казалось, что время за ним не поспевало, — так быстро побеждал он грубую природу, и преодолевал труды, на пути к приобретению сих знаний необходимые.
При таких дарованиях иногда омрачала дух его ипохондрия, неразлучная спутница душ чувствительных; но необыкновенная острота разума, решительное чувство ко всему изящному, и обхождение, имеющее в себе нечто пленительное в час веселости, доставили ему отличное знакомство, продолжавшееся во все течение его жизни. Известные ныне по литературе российской люди были ему друзья и товарищи. Хемницер, Державин, Капнист, Елагин, Храповицкий, А.С. Хвостов и пр. составляли обыкновенную его беседу, и в оной Львов был в виде гения вкуса, утверждавшего произведения друзей своею печатью: произведения сии не иначе в свет показывались, как в то время, когда сей гений прикосновением волшебного крыла своего давал природным красотам их истинный вид и силу…
При таких редких способностях, любезность его, по счастию, нашла ему и благотворителей, в кругу которых привлекал он общее на себя внимание. Каждый из них как бы торопился выводить в свет молодого гения, необыкновенными дарованиями их пленявшего. Из первых благотворителей был ближний его родственник, почтенный летами и заслугами, известный Действительный Тайный Советник Михаил Феодорович Соймонов, который приютил его к себе как сына и брал его с собою в чужие край. По возвращении его, переведен он был в Коллегию Иностранных Дел, и там Петр Васильевич Бакунин, а потом Князь Александр Андреевич Безбородко, сделались опорами его благосостояния. Он нашел начальников, имевших общее какое-то правило отыскивать людей и изготовлять их на службу…
Во время службы его по дипломатической части неоднократно посылай он был в чужие край. Он был в Германии, во Франции, в Италии, в Испании; везде все видел, замечал, записывал, рисовал, и где только мог и имел время, везде собирал изящность, рассыпанную в наружных предметах. Будучи непрестанно, можно сказать, в движении, не оставлял он однако и тех упражнений, которые обыкновенно требуют сидячей жизни: он читал много, даже и в дороге. Я видел многие книги, в пути им прочтенные и по местам замеченные.
Чрез несколько времени, по привязанности его к Князю Безбородке, перешел он служить в С. Петербургский Почтамт, где Князь был Главным Начальником, и был у него при особых поручениях, которыми нередко удостаивала его покойная Императрица Екатерина…
По случаю Ея свидания с покойным Римским Императором Иосифом в Могилеве, Государыне угодно было ознаменовать оное построением в Могилеве церкви. Многие планы лучших тогда архитекторов, в столице бывших, ей не нравились. Памятнику, свидетельствующему о сем свидании, надлежало быть необыкновенным. Князь Безбородко представил Государыне о поручении сего Львову, как человеку, хотя не учившемуся систематически, но одаренному природою. Императрица согласилась. При первом о том известии Львов пришел в великое замешательство, и естественно: в Академиях он не воспитывался, должен был противустать людям опытным, искусным, ремесло свое из строительного искусства составляющим; должен был противустать критике, зависти, злобе, и сим самым сделаться известным Императрице. Опыт тяжелый! И страх и самолюбие в нем боролись; но делать было нечего: отступить невозможно, надобно было пройти огненный, так сказать, путь, к которому он призван. Трудился он, в заботе, дни и ночи; думал, придумывал, изобретал, отвергая то, что его на один миг утешало, — наконец план готов. Церковь, во вкусе древних Пестумских храмов, освещена невидимо. Свет вообще разделил он на три части: вход в церковь в полусвете, самая церковь освещена вдвое, а олтарь освещен вдвое противу церкви. Наружность в правилах лучшей греческой архитектуры. План готов: Князь Безбородко, взяв Львова с собою во дворец, подносит его труд Императрице.
Мысль молодого художника, нигде не учившегося, восхитила Государыню: она приказала представить его себе, посмотрела на него взором милостивым, и тут же благоволила пожаловать ему дар на память. Проект его утвержден; церковь построена. При свидании Государыни с Императором, где, может быть, монархи занимались судьбою целого мира, не забыла она, однако сказать ему и о том, кто строил священный памятник их совещаний. Император подарил Львову золотую, алмазами осыпанную, табакерку со своим вензелем…
С сего времени дом г.Львова соделался, так сказать, пристанищем художников всякого рода: он занимался с ними беспрестанно. Клавикордный мастер просит его мнения о новой механике своего инструмента. Балетмейстер говорит с ним о живописном расположении групп своих. Там Львов устраивает картинную галерею. Тут на чугунном заводе занимается огненною машиною. Во многих местах возвышаются здания по его проектам. Академия Художеств принимает его в Почетные свои Члены; Вольное Экономическое общество приглашает его к себе; там пишет он «Путешествие на Дудорову гору»; тут составляет Министерскую ноту, а здесь опять устраивает какой-либо великолепный царский праздник, или придумывает и рисует знаки ордена Св.Владимира, по возложенному на него в 1782 году, по воле Государыни Императрицы, поручению.
Малейшее отличие в какой-либо способности привязывало Львова к человеку и заставляло любить его, служить ему и давать все способы к усовершенствованию его искусства: я помню его попечения о г.Боровиковском, знакомство его с г.Егоровым, занятия его с капельмейстером Фоминым и пр. людьми, по мастерству своему пришедшими в известность и находившими приют в его доме.
По смерти Императрицы, когда уже пылкие лета молодости Львова прошли, он занимался беспрестанно художествами, но уже в видах государственного хозяйства. Он пользовался милостивым расположением покойного Государя Павла, и в разных случаях был им употребляем. В царствование сего Государя открыл он в России целые картьеры земляного угля, и делал разные над ним опыты, извлекал из него серу, в которой у нас крайний недостаток, и составлял из того же угля деготь для сохранения корабельных подводных частей от повреждения. Один предмет сей достаточен уже был принесть нам великия выгоды, как со стороны сбережения лесов, так и с той, что по сей, по крайней мере, статье, могли бы мы выйти по торговле из зависимости от иностранцев.
По высочайшему соизволению он уже ввел в России так называемое землебитное строение и выучил сему мастерству нарочно присыланных к нему из каждой губернии мальчиков.
По упражнениям его в сем роде перешел он служить в Горный Корпус. Он ввел у нас построение воздушных печей, о которых написал книжку под названием «Русской пиростатики». Книжка сия показать может, как о предмете, к оному мастерству принадлежащем, можно говорить остро, забавно и занимательно, а разговор его с простым крестьянином о том, как строить из земли избу, есть творение неоцененное — настоящее дело гения, которому подражать невозможно!
Часто, и во всех почти краях, при открытии новых польз общественных, виновники оных, возбуждая внимание зависти, были гонимы. Подобной участи не избежал и Львов, при всей справедливости, какую отдавало открытиям его Правительство. О земляном угле кричали, что он не горит и не может заменить земляного угля английского, а уголь русский, загоревшись однажды на пустом месте, на берегу под Невским, горел несколько месяцев, и потушить его было невозможно. О земляном строении кричали, что оно непрочно, нездорово, а ныне, т.е. по истечении 25 лет, многие земляные его строения существуют без всякого поправления, в совершенной целости. Разные неприятные слухи распущены были на счет сего достойного человека, и он по крайней чувствительности своей, не мог отстоять, так сказать, своего здоровья, которое постепенно разрушалось, и, наконец, сей отличный русский гений, сей добрый и остроумный человек, сей усердный слуга Государства, возвратясь с Кавказских гор, куда он по Высочайшему повелению отправлен был для устроения разных необходимостей при тамошних теплых водах, скончался от долговременной болезни.
Он умер в Москве 1803 года, на 52 году жизни. Был Тайным Советником, Кавалером Орденов: Св. Анны 2 степени, Св. Владимира 3 степени, и Членом С. Петербургских Академий: Художеств и Российской и Вольного Экономического Общества…

* * *

Из письма Н. А. Львова к П. Л. Вельяминову
17 августа 1791 г., Арпачево

…Вчера церковь нашу освятили, и мы все были «под сению Авраамлею, истинного Бога славяще», по словам одного священнослужителя, который, освящая церковь, так на всенощной оную уподобил.
Представь себе, братец, небольшое число людей, собранных единодушною благодарностию, соединенных законом и родством, в темную ночь в лесу пальмовом, который освещен нарядными светильниками и накурен ароматами. Дым сей такие чудеса делал, вияся по полу и между зелени, что лица, на олтарной стене написанные, казались движущимися, а люди, ходящие по земле, — на воздухе. Херувимы на пальмах иконостасных поминутно умножались и уменьшались, выглядывая из тучек благовонных. Прибавь к сему чувство благоговения и святыни, а к ним, хотя и непарно, удовольствие строителя, увидевшего счастливый конец труда своего и с семьею многочисленною благодарящего за то Бога помощника в полном удостоверении, что в новопостроенном Ему на осьми саженях храме помещается покойно во всей вселенной Невместимый. Вообрази себе и меня, сделавшегося архитектором нашествием Духа и в церкви своего произведения благословляющего силу Его; прибавь еще хор семи братов и трех сестер, согласно и красно поющих Его славу, и торжество правящего голосами их отца, строителя храма, доброго дяди моего. Сообразя все, скажи, обыкновенное ли это было явление? равнодушное ли зрелище? да еще и для семьи исступленных!.. Таково, однако ж, было всенощное наше пение.
На другой день явление переменилось, но не потеряло своего достоинства. Важный и таинственный вид служения переменился в торжественный; все бегали и пели; все до обедни суетились без большой нужды. Всякий хотел что-нибудь прибавить к украшению, и Д<арья> А<лексеевна>, входя в церковь, одним словом описала наше семейственное торжество, сказав: «Это похоже что-то на Светлое Воскресенье». И подлинно, на что ни взгляни, на церковь или на служащих ей, все было светло и внутри и снаружи; и хотя добрый дядя мой и кой-кто из нас немного поплакали, но слезы радости ни лиц, ни позорища не обезобразили. Он не мог, конечно, смотреть равнодушно на детей своих, поющих в церкви, трудом великим окончанной, освященной; я, право, думаю, что уронил он и за то слезу благодарности, что племянник его строил оную. Каково же было мне? Братские голоса и «Слава в вышних», и «Тебе Бога хвалим», обращаясь в куполе, мною согнутом, прямо в сердце отдавались. Священник сказал вразумительную проповедь; но и всенощная и обедня показались коротки даже и мужикам, и в рабочую пору.
Обедали мы у дяди доброго, ужинали у тетки-хлебосолки; и тут и там было нам сытно и весело…
Песни и пляски, и пляска под песни, и все братское развеселило нас так, что любо стало: да вдруг мы и заплакали…Чтобы однообразная радость на конец не наскучила, добрый дядя мой, как будто нарочно, выискал радость другого рода, радость, родственницу сердец чувствительных, подругу неразлучную нашей братьи гипохондриков. «Спойте-ка, дети, песню П<етра> С<еменовича>, твоего дедушки, а моего отца, — сказал он, оборотясь ко мне, — которую сочинил он, едучи раненый из персидского похода; не удалось ему пропеть ее дома»…
Под песенку-то как мой добрый дядя всплакнет!.. Мы, видя, что пятидесятилетний сын после полувека плачет об отце, всякий по-своему также всплакнули, позамолкли, да чуть было и не призадумались. Война оставила у нас рану глубокую в доме; дядя отпускал двух сынов своих; брат П<етр> женился да через три дня в поход пошел — все это вместе чуть-чуть было не кончило веселого дня горьким вечером, как вдруг к нам Морозов: «Поздравляю вас, баря, с миром! Майор проехал и досконально уверяет, что быть делу так».
Быть делу так, ребята! И опять за песни — давай плясать! И теперь все пляшем. Только правда ли это? Напиши, братец, так ли, полно? Если правда, то знаменит будет и для нас и j\kr добрых поселян наших день освящения. Прости.
P. S. Быть делу так! Я распечатал письмо мое, чтобы только сказать тебе, что сейчас получил твою одну строчку: «Мир заключен 31 июля». Стоит она поэмы. Быть делу так!

Ф.П. Львов
К реке Талажне

Восторгом сердце упоенно
Трепещет в радости своей.
Журчанье слышу я пременно,
И вижу блеск волны твоей,
О речка кроткая, родная!
Питомец твой, тобой вздыхая,
Пришел к тебе с страны чужой.
Постой.. Вдохни твоим журчаньем
Согласну речь с твоим блистаньем,
И потеки с моей слезой!..
Я помню дни мои младые,
Когда в твоих златых песках
Часы свободы золотые
Текли при радужных струях…
И ныне, друг мой постоянной,
Ты так же весело журчишь;
И ныне на заре румяной
В рубинах, в золоте горишь.
Луга зелены за тобою
Идут, любуяся красою,
Во след сверкающим волнам;
Сребристы ивы берегами
Стоят перед тобой рядами:
Подвижный щит твоим водам!..
Ты продолжаешь путь свободно
И сквозь леса и по кремням;
Тебе смущать свой ток не сродно;
Упор — лишь красота волнам.
Когда ж со всей твоей красою
Окована самой зимою,
В темнице хладной ты живешь;
И тут на рок ты не пеняешь,
Но под оковами играешь
И к счастью полному течешь.

(Сочинено в селе Арпачеве)

Г.Р.Державин
К Н.А.Львову

…Сокрыта жизнь твоя в деревне
Течет теперь, о милый Львов!
Как светлый меж цветов источник
В лесу дремучем…
Труды крепят его здоровье;
Как воздух, кровь его легка;
Поутру, как зефир, летает
Веселы обозреть работы,
А завтракать спешит в свой дом.
Тут нежна, милая супруга —
Как лен пушист ее власы, —
Снегоподобною рукою
Взяв шито, брано полотенце,
Стирает пот с его чела.
Целуя раскрасневши щеки,
На пяльца посмотреть велит,
Где по соломе разной шерстью
Луга, цветы, пруды и рощи
Градской своей подруге шьет.
«О! Если бы, — она вещает, —
Могло искусство, как природа,
Вливать в сердца свою приятность —
Сии картины наши сельски
К нам наших созвали б друзей!..
«Ах, милая! — он отвечает
С улыбкой и со вздохом ей, —
Ужель тебе то неизвестно,
Что ослепленным жизнью дворской
Природа самая мертва!»

Н.А. Львов
Гавриле Романовичу ответ

Домашний зодчий ваш
Не мелет ералаш,
Что любит жить он с мужиками.
В совете с правыми душами
Жить
Пришлося как-то мне по нраву,
Двенадцать лет я пил отраву,
Которую тебе советую не пить…
А здесь меж мужиками,
Не знаю отчего, я как-то стал умен,
Спокоен мыслями и нравом стал равен,
С надеждою ложусь, с утехой просыпаюсь,
С любовью выхожу, с весельем возвращаюсь,
Благословляючи на встретенье стократ
Станицу шумную троих моих ребят,
Которые растут здоровы, сильны, стройны;
Но были ль бы и здесь так дни мои спокойны,
Когда бы не был я на счастии женат?

Н.А. Львов
Эпистола к А. М. Бакунину из Павловского, июня 14,1797

…«Фортуны для богатства жаждут,
В богатстве счастье видит свет.
От счастия бегут и страждут
И ищут там, его где нет», —
Я так подумал и очнулся,
Из Талыжни черпнул воды,
Умылся, проглянул, встряхнулся,
Ай батюшки, беды, беды!
Куда меня нелегка сила
В чаду обманом затащила?
Отколь молитвой ни крестом
Никто не может отбожиться,
Лежать в грязи или кружиться
Обязан каждый колесом.

Зачем? Да мне зачем метаться?
Мне — шаркать, гнуться и ломаться!..

Лишь был бы я здоров и волен,
Я всем богат и всем доволен,
Меня всем Бог благословил:
Женил и дал мне все благое.
Я счастье прочное, прямое
В себе иль дома находил
И с ним расстаться не намерен!
Я истинно, мой друг, уверен,
Что ежели на нас фортуны фаворит
(В котором сердце бы не вовсе зачерствело)
В Никольском поглядит,
Как, песенкой свое дневное кончив дело,
Сберемся отдохнуть мы в летний вечерок
Под липку на лужок,
Домашним бытом окружении,
Здоровой кучкою детей,
Веселой шайкою нас любящих людей;
Он скажет: «Как они блаженны,
А их удача не кружит!
Мое вертится все, их счастие лежит»…


Комментарии запрещены.